Взять каждое дерево, каждую птицу—:и оказывается: в суземе все живет по-своему, все растет и поет не как где-то еще в детстве мы слышали и по-детски как бы раз навсегда поняли.
Кукушка в нашей природе печальная птица, и особенно это чувствуют люди, когда прилетает кукушка на неодетый лес.
Кажется, ей у нас не хватает чего-то самого дорогого, из-за чего, может быть, и существуют на свете кукушки. · ' .
У нас «ку-ку]> звучит безответно, и оттого сам вникаешь в эту птичью печаль и, когда песня кукушки кончается, думаешь: «Улетела кукушка туда,- где все кукушки живут».
А теперь тут вот она и есть, та самая страна, где все кукушки живут.
Каждая кукушка заманивает куда-то и тут же обманывает:'идешь, идешь, атам нет ничего — все те же елки страшные, колючие, и нога утопает в долгом мху.
Идешь, идешь, и вот засветилось окошечко, подумаешь: сейчас отдохну на поляне. А это, оказывается, с бугорка показался на небе просвет. Не удается даже и поглядеть с бугорка на море лесов, темными лесами, ничего не видя, так и спустишься в низину, и там опять другая кукушка заманивает, обещает и все обманывает и обманывает.
Вот отчего скорей всего и дивились прохожие загадочным детским следам в долгомошнике: каждого, наверно, хватала за сердце мысль о том, что вот бы так свой собственный ребенок да попал бы тоже в сузем и ходил бы в нем в поисках выхода.
Может быть, и так повертывалась мысль человека военного времени,, что иным детям и выйти-то некуда, если отец был убит, а мать умерла с горя.
Но уж, конечно, никому' в голову не могло прийти, разглядывая следы, где на песочке у ручья, а где в мохо- /
вых примятинах, что это слёды детей, идущих действительно в суземе к своему родному отцу.
Было раз, кто-то из пешеходов захотел напиться в стороне от общей тропы в «Незакрытом колодце» и крикнул оттуда: